СВЯТЕЙШАЯ
ТРИНОСОФИЯ

 

ЧАСТЬ I 

 

Эти строки, которые должны будут послужить вашему образо­ванию, ваш друг начертал в тюрьме для преступников, в подвалах Инквизиции. Думая о неоценимых преимуществах, которые вам должны доставить эти дружеские записки, я чувствую, как смяг­чаются ужасы заточения, столь же долгого, сколь и незаслуженно­го… Мне доставляет удовольствие думать, что в окружении страж­ников, отягченный кандалами, раб все еще может возвысить своего друга над могущественными монархами, которые правят этим ме­стом заточения.

Вы проникнете, мой дорогой Филошат, в святая святых высших наук; моя рука поднимет для вас непроницаемую завесу, скрываю­щую от глаз обычного человека дарохранительницу, святилище, куда Всевышний поместил тайны Природы, которые он предназначил лишь для немногих привилегированных существ, для Избранных, которых его Всемогущество создало, чтобы Видеть, и чтобы, возне­сясь вслед за ним в бесконечности его Славы, направить один из лучей, чье сияние окружает его золотой трон, на род человеческий.

Пусть пример вашего друга будет для вас полезным уроком, и тогда я благословлю долгие годы испытаний, посланных мне по воле злых людей. Два подводных камня, одинаково опасных, постоянно будут вcтречаться на вашем пути; один из них попирает священные права каж­дого индивидуума: это Злоупотребление властью, которую БОГ доверил вам, а другой будет причиной вашей гибели: это Болтли­вость… Оба рождены от одной матери, оба обязаны своим существованием Гордыне, а человеческая слабость вскормила их своим молоком; они слепы; мать ведет их; с ее помощью эти два чудови­ща донесут свое нечистое дыхание до сердца Избранных самим Всевышним. Горе тому, кто злоупотребит дарами неба для потака­ния своим страстям. Всемогущая рука, подчиняющая ему все Эле­менты, сломит его, как слабую тростинку; вечных мук не хватит, чтобы искупить его преступление. Духи ада будут с презрением смеяться над слезами существа, чей грозный голос столько раз зас­тавлял их дрожать в глубине огненных пропастей.

Я набрасываю эту устрашающую картину отнюдь не для вас, Филошат; друг человечества никогда не станет его мучителем… но

Болтливость, сын мой, эта властная потребность вызывать изумле­ние, восхищение, — вот бездна, которой я опасаюсь для вас. БОГ, предоставляет людям заботу наказать неосторожного служителя, по­зволившего взгляду профана проникнуть в таинственное святили­ще; о Филошат, пусть мои несчастья всегда приходят вам на ум. И я тоже знал счастье. Осыпанный дарами Неба, окруженный столь великим могуществом, что оно было недоступно человеческому по­ниманию, повелевающий духами, которые правят миром, счастливый от того счастья, которое я давал, я в лоне обожаемой семьи вкушал то блаженство, которое Всевышний дарит своим дорогим чадам. И одно мгновение все разрушило, я заговорил, и все исчезло как дым. О сын мой, не ходите по моим следам… Только бы суетное жела­ние блистать в глазах света не вызвало и вашу погибель… Думайте обо мне, ваш друг пишет вам из тюрьмы, и его тело раздавлено пытками. Филошат, подумайте о том, что рука, пишущая эти слова, вся в шрамах от оков, ее отягощающих… Бог наказал меня; но что я сделал жестоким людям, которые меня преследуют? Какое право они имеют допрашивать слугу Всевышнего? Они спрашивают меня, каковы доказательства моей миссии: мои свидетели — чудеса; мои защитники — мои добродетели, непорочная жизнь, чистое сердце; что я говорю, разве есть у меня еще право жаловаться? Я загово­рил. Всевышний отдал меня, лишенного сил и могущества, во власть беснований алчного фанатизма. Рука, которая раньше могла унич­тожить целую армию, сегодня с трудом может поднять цепи, ее тяготящие.

Я заблуждаюсь, я должен быть благодарен вечной справедли­вости, мстительный Бог простил своего кающегося сына. Дух Воз­духа проник сквозь стены, отделяющие меня от мира, осиянного светом; он явился предо мной и определил срок моего заточения. Через два года мои несчастья окончатся; мои палачи, войдя в мою темницу, найдут ее пустой; и вскоре, очищенный четырьмя элемен­тами, чистый, как дух огня, я вернусь в славную когорту, куда я был поднят Божественной добротой, но как далек еще этот срок! Какими долгими два года кажутся тому, кто проводит их в страданиях и унижениях! Мои преследователи, не удовлетворенные тем, что под­вергли меня самым жутким мучениям, применили более верные и более отвратительные средства; они обрушили бесчестье на мою голову; они опозорили мое имя. Дети, случайно приблизившись к стенам моей тюрьмы, в испуге пятятся; они боятся, что сквозь узкое отверстие, пропускающее, словно с сожалением, луч света в мою темницу, просочатся смертоносные испарения. О Филошат! это са­мый жестокий удар, который они только могли мне нанести…

Я еще не знаю, смогу ли я передать вам это послание…Трудно­сти, которые мне встретятся при попытке передать его из этой юдо­ли страданий на волю, я оцениваю по тем, которые пришлось пре­одолеть, чтобы его закончить. Лишенный всякой помощи, я сам сделал все, что мне было нужно. Огонь моей лампы, несколько монет и немного химических веществ, ускользнувших от присталь­ного взгляда моих палачей, позволили мне изготовить краски, укра­шающие этот плод досуга узника.

Воспользуйтесь указаниями вашего несчастного друга, они столь ясны, что заставляют меня опасаться, предполагая, что это писание может попасть в другие руки , а не в ваши; помните только, что все должно послужить вам. Одна только строка, плохо объясненная, один пропущенный знак помешает вам приподнять завесу, которой рука Создателя укрыла Сфинкса.

Прощайте, Филошат; не жалейте обо мне; милосердие Все­вышнего равно его справедливости. На первой же тайной ассамб­лее вы вновь увидите вашего друга. Приветствую вас в Боге. Очень скоро я поцелую моего брата с миром».

ЧАСТЬ II 

Была ночь. Луна, спрятанная за темными облаками, неверным светом озаряла глыбы лавы, окружающие solfatara. Я, с головой, покрытой льняным покрывалом, держа в руках золотую ветвь, без опаски продвигался к тому месту, где, согласно приказу, должен был провести ночь. Я брел по раскаленному песку, ощущая каждое мгновение, как он оседал под моими шагами; тучи клубились над моей головой; молнии пронизывали их и придавали кровавый отте­нок пламени вулкана… Наконец, я у цели, я вижу железный алтарь, кладу на него таинственную ветвь… я произношу грозные слова… В это мгновение земля вздрагивает под моими стопами, и раздается удар грома… Рев Везувия отвечает этому двойному удару; его огонь сливается с огнем молнии… Хоры Духов возносятся ввысь и зас­тавляют эхо повторять хвалы Создателю…Освященная ветвь, кото­рую я возложил на треугольный алтарь, воспламеняется; вдруг меня окружает густой дым, и я перестаю видеть. Погруженный во тьму, я, кажется, низвергся в пропасть. Не знаю, сколько времени я оставался в этом положении; но, открыв глаза, я тщетно искал те предметы, которые окружали меня ранее. Алтарь, Везувий, неапо­литанская равнина исчезли с моих глаз, я находился в просторном подземелье, один, вдали от всего мира… Возле меня лежало длинное белое одеяние; его свободно ниспадающая ткань показалась мне сделанной из льняных нитей, на массивной гранитной глыбе стояла медная лампа; над ней была черная доска с греческими надписями, указывавшими путь, которым я должен был следовать. Я взял лампу, надел белые одежды и углубился в узкий проход, стены которого были высечены из черного мрамора… Длина его была три мили; шум моих шагов пугающе громко разносился под его молча­ливыми сводами; наконец, я увидел дверь; за ней были ступени, по которым я спустился. Я уже довольно долго был в пути, и вдруг мне показалось, что впереди какой-то блуждающий свет; я спрятал лампу; я устремил взгляд на замеченный мной объект; но он ра­створился и исчез, словно призрак.

Без сожалений о прошлом, без страха перед будущим, я продол­жал путь; он становился все труднее… Я все дальше шел через галереи из блоков черного камня… и не осмеливался определить цель моего подземного путешествия. Наконец, после невероятно долгого пути, я попал в квадратное помещение; на каждой из его четырех стен была дверь; все двери были разного цвета, каждая из них выходила на одну из четырех сторон света. Вошел я через Северную дверь; она была черного цвета. Напротив меня была красная дверь; дверь Востока была синяя; напротив нее была осле­пительно белая… посередине этого зала была расположена квад­ратная глыба; в центре ее сверкала хрустальная звезда. На север­ной стене виднелась картина; на ней была изображена нагая до пояса женщина, черное покрывало ниспадало до колен; две сереб­ряные ленты украшали ее одежды; в руке она держала палочку; этой палочкой она касалась лба мужчины, стоящего напротив. Между ними был столик на одной ножке; на столе стоял кубок и лежало копье. От земли поднималось пламя, направленное, как казалось, в сторону мужчины. Надпись объясняла сюжет этой картины; еще одна надпись указывала мне, как я могу выйти из этого зала.

Рассмотрев картину и звезду, я хотел уйти. Но только я возна­мерился войти в красную дверь, как она, повершевшись на своих петлях с ужасающим лязгом, захлопнулась передо мной. Я хотел попытаться пройти через дверь, окрашенную в цвет неба, она не захлопнулась, но внезапно раздался шум, заставивший меня обер­нуться; я увидел, что звезда пришла в движение, она отделилась от алтаря и покатилась в открытую белую дверь. Я сразу же напра­вился следом за ней.

ЧАСТЬ III

 

Поднялся резкий ветер; мне стоило большого труда не дать моей лампе погаснуть. Наконец, моему взору открылось крыльцо из белого мрамора; я поднялся по девяти его ступеням. С последней ступени я увидел огромное водное пространство; справа от меня шумели стремительные водные потоки; слева совсем близко хо­лодный дождь падал вперемежку с массами града. Я смотрел на это величественное зрелище, когда звезда, приведшая меня на крыльцо и медленно качавшаяся над моей головой, вдруг погрузилась в пу­чину; я решил, что это было приказание Всевышнего. Я бросился в пучину волн.

Невидимая рука подхватила мою лампу и поставила ее на ма­кушку моей головы. Я рассекал пенные волны, стараясь достичь точки, противоположной тому месту, откуда я отправился. Наконец, заметив на горизонте слабый свет, я заторопился; я был посреди вод, и пот покрывал мое лицо; однако я напрасно тратил силы; берег, еле заметный вдали, казалось, удалялся от меня по мере того, как я продвигался. Силы начали покидать меня; я боялся не просто умереть, а умереть, не достигнув озарения… Я отчаялся и, подняв глаза, омытые слезами, к своду, вскричал: Judica judicium meum et redime me, propter eloquium tuum vivifica me (Вынеси мне приговор и спаси меня, твоей речью дай мне жизнь).

 

Я уже с трудом мог шевелить уставшими членами и погружался все больше и больше, как вдруг я заметил возле себя лодку. Ее направлял человек, обла­ченный в роскошные одежды; я заметил, что нос лодки был обра­щен к тому берегу, который я покинул; он приблизился ко мне, на лбу его блистал золотой венец: Vacle mecum, — сказал он мне, — mecum principium in terris, instruam te in via hacqua gradueris (Иди со мной, со мной, могущественнейшим в мире; я покажу тебе путь, который ты должен одолеть). Я сразу же ответил: Bonum est sperare in domino quam confidere in principibus… (Лучше верить в Господа, чем сидеть в окружении могущественных). И мгновенно лодка и Монарх погрузились в поток; казалось, новые силы текут по моим жилам; мне удалось достичь цели всех моих усилий.

 

Я был на берегу, покрытом песком зеленого цвета. Передо мной возвыша­лась серебряная стена; в ее толщи были врезаны две тонкие плас­тинки из красного мрамора, я подошел поближе: на одной были нанесены священные письмена, на другой выгравирована строка из греческих букв; между двумя пластинками был железный круг. Два льва, один красный, другой черный, располагались на облаках, и казалось, что они охраняли золотую корону, помещенную над ними. Возле круга можно было также видеть лук и две стрелы. Я прочел несколько знаков, начертанных на боку одного из львов. И только я успел разглядеть разные эмблемы, находившиеся на сте­не, как вдруг они исчезли вместе с ней.

ЧАСТЬ IV

 

Вместо стены передо мной появилось огненное озеро; расплав­ленные потоки серы и смолы бурлили в нем. Я вздрогнул; оглуши­тельный голос приказал мне пересечь это пламя, я подчинился, и мне показалось, что огонь стал утихать. Я долго шел сквозь пламя. Наконец я вышел в некое круговое пространство, где доброта не­бес позволила мне насладиться великолепным зрелищем.

Сорок огненных колонн украшали зал, в котором я находился. Одна сторона колонн горела живым белым огнем, а другая каза­лась затененной; ее покрывало черноватое пламя. В центре этого места возвышался жертвенник в форме змеи; зеленое золото укра­шало ее пеструю чешую, на которой отражалось окружающее пла­мя; глаза ее были похожи на рубины. Возле змеи находилась се­ребристая надпись. Роскошный меч был воткнут в землю рядом со змеей, а на голове ее стоял кубок.

Я услышал хор небесных духов; какой-то голос сказал мне: Срок окончания твоего труда приближается, возьми меч и ударь змею». Я вытащил меч из ножен и подошел к жертвеннику. В одну руку я взял кубок, а другой нанес ужасающий удар по горлу змеи; меч отскочил, раздался звон, как будто я ударил по бронзово­му колоколу. Как только я исполнил приказание голоса, жертвен­ник исчез; колонны затерялись в бесконечности; звук, который я услышал после удара мечом по жертвеннику, повторился, как будто тысячи ударов наносились одновременно; чья-то рука схватила меня за волосы и подняла к своду; свод раздвинулся и пропустил меня.

Суетливые призраки появились предо мной: Гидры и Ламии опутали меня змеями. Однако вид меча, который я держал в руке, разог­нал толпившуюся нечисть, подобно тому, как первые лучи утренне­го солнца рассеивают сновидения, хрупкие создания ночи.

Поднявшись по перпендикулярной линии через различные слои, образующие стенки шара, я вновь увидел свет Дня.

ЧАСТЬ V

 

И только я очутился на поверхности земли, как мой невиди­мый проводник повлек меня за собой еще быстрее. Скорость, с которой мы пересекали воздушные пространства, ни с чем не срав­нить, только с ней самой. В одно мгновение равнины, которые были подо мной, исчезли из виду. Я с изумлением заметил, что вышел из глубины земли на очень большом удалении от неаполи­танских окрестностей. Пустынная равнина, на ней несколько треу­гольных глыб — это было все, что я мог заметить.

Вскоре, несмотря на все уже перенесенные испытания, начались новые; земля казалась теперь только смутным облаком; я поднялся на огромную высоту; мой невидимый проводник покинул меня; долгое время я падал вниз сквозь пространство; и вот уже земля снова разворачивалась перед моим помутившимся взором… я уже мог подсчитать, через сколько минут я разобьюсь об одну из скал. И тут, быстрый, как мысль, мой проводник устремился вслед за мной; он подхватил меня и опять поднял, потом опять отпустил; наконец, он начал возносить меня вместе с собой на безмерную высоту; я видел, как проносились мимо меня небесные тела, как планеты вра­щались у мои